Бытие

Вторник, 28-го сентября был замечательным днём - я сходила на маникюр, к парикмахеру, светило солнце и погода была воистину чудесной, отпуск ещё продолжался, одним словом, ощущение счастья меня переполняло! Но перед сном я почувствовала, что тело ломит и чувство, что заболеваешь. Утром поняла, что всё это мне нифига не показалось, и тело ломит уже так, что терпеть уже трудновато, температура 37,3. Стало очень обидно, что отпуск пошёл по ..., и было принято решение идти в поликлинику за назначением лечения и больничным листом. Предварительно я позвонила в регистратуру, дабы подтвердить своё подозрение, что вызвать врача на дом невозможно - предчувствия меня не обманули. Напившись ибуклина, оделась, поехала. В ведомственной поликлинике, к которой я приписана (очень хорошей, кстати), в 7.30 уже был примерно миллион людей. Для пациентов с симптоматикой ОРВИ выделено одно крыло первого этажа, сответственно, концентрация людей в коридоре приближалась к величине "кильки в банке". Отстояла очередь в регистратуру, заполнила анкету, получила карту, талон и указание идти в 107 кабинет. У кабинета заняла очередь, за неимением свободных стульев встала у окна. Через какое-то время понимаю, что ноги ломит уже невыносимо, голова разламывается, я просто беру пуховичок, кидаю его на пол, и сажусь - ноги уже не держат. Добрые люди в очереди уступают мне стул, предлагают пересесть, но мне уже не до того - все силы уходит на то, чтобы терпеть боль в ногах. Из кабинета выходит медсестра, обращает на меня внимание, предлагает зайти следующей и добрые люди из очереди пропускают меня. В кабинете я дезориентирована, не знаю, куда поставить сумку, повесить одежду, но собираюсь и отвечаю на вопросы. Меня осматривают, опрашивают о симптомах, меряют сатурацию и температуру, отпускают с назначением арбидола и симптоматического лечения. Это среда, на повторный приём в пятницу. Я забиваю на арбидол (ибо свято верую в доказательную медицину, а не в жажду наживы российских чиновников от медицины), и лечусь симптоматически: в нос - капаю, в горло - брызгаю, при поплохении пью ибуклин или найз. Чувствую себя средне, ноги болят, но терпимо, ноют локти, температура повышается к вечеру до 37,5 максимум. В пятницу иду на приём, и хотя бы уже не сползаю по стенке, хотя слабость как у новорождённого котёнка. После трех с половиной часов ожидания в живой очереди захожу в кабинет, описываю симптомы, температура повышенная, сатурация нормальная. Врач обращает внимание, что температура уже четвёртый день, и предлагает начать приём антибиотика. Я говорю ей, что у меня летом было 3 курса а/б, и что мне бы не хотелось без острой необходимости снова применять их. Сходимся на том, что мне выписывают рецепт, и я в зависимости от самочувствия начинаю либо не начинаю приём кларитромицина. Следующий приём мне назначают на вторник, 6-е октября. Ближе к обеду возвращаюсь домой, обедаем, я лежу. Сил нет, слабость такая, что как будто дементоры где-то рядом. Утром в субботу нахожу силы, едем с мужем за продуктами и в аптеку (разумеется, в масках). Так проходит время до вторника - деятельная натура требует активностей, я что-то готовлю, что-то делаю, но через минут 15 активности падаю полностью обессиленная. В воскресенье я понимаю, что я уже давненько не чувствую запахи. Перенюхиваю все эфирки, духи, белизну, уксус - ни-че-го! Так проходит время до вторника, чувствую себя относительно сносно, понимаю, что в принципе, меня могут и выписать. Звоню на работу, говорю, чтобы меня записали на мазок на коронавирус, т. к. я после отпуска. Во вторник с утра сдаю тест, затем высиживаю 3 часа на приём, мне продляют больничный и отправляют восвояси до пятницы, но в среду необходимо сдать кровь на общий анализ крови. Во вторник же, вечером мне звонят из больницы, с сообщением о том, что тест на коронавирус положительный, и что мне завтра позвонят с инструкциями. Я пишу классным руководителям детей, объясняю, почему завтра они не придут на занятия. Муж извещает руководство, его переводят на удалённую работу. На следующий день действительно звонят, расспрашивают о состояниии, предлагают продолжить лечение антибиотиком, повысить иммунитет, попить противовирусное. Глухое моё раздражение медициной как отраслью прорывается в этот момент фразой: а вы точно доктор? После этого врачу уже неинтересно со мной разговаривать, она сворачивает разговор, оставив мне номер телефона для связи. "Повышение иммунитета" и "противовирусное" для меня слова-триггеры, запускающие сомнение в квалификации врача. Я адепт доказательной медицины. Сегодня четверг, и ничего со мной не происходит, кроме того, что слабость уходить никак не хочет. Я постаралась изложить всё происходившее со мной максимально безэмоционально, беспристрастно и безоценочно. Записала я эту простыню скорее для себя, дабы не забыть все детали, чтобы потом чётко сформулировать вопросы к медицине как к отрасли, к организаторам медицины, к государству.

Замершая беременность, полевые наблюдения

Я хочу поговорить о перинатальных потерях, распространённых гораздо шире, чем мы это себе представляем. На прошлой неделе я была беременной Шрёдингера: риск замирания беременности был, но подтвердить это могли только серия анализов на гормоны и повторное узи. Всю эту неделю, понимая, что сделать я ничего не могу, и остаётся только ждать, любой момент нахождения в одиночестве я использовала для того, чтобы разговаривать с малышом: я показывала ему город, в котором он будет жить, места, где мы будем гулять, красоты природы. Надо сказать, погода крайне этому способствовала: светило солнце, сочетание ярко-зелёной листвы и синего неба, и какая-то особая умытость воздуха...
Результат анализа я получила в пятницу, после вечернего душа уже, не надо быть медиком, чтобы его интерпретировать, и честно сказать, дальнейшее я помню плохо, помню, что выбежала из квартиры как есть, в халате, где-то сидела, пока меня не нашёл муж. Дальнейшее осознаётся, как непрекращающийся кошмар, когда ты всё время плачешь, и не можешь не плакать. Было принято решение обратиться в частную клинику за медикаментозным абортом, и вот тут начался уже настоящий ад. Что хочу сказать, я не неженка, хорошо терплю боль, не пугливая, но вот тут мне стало просто очень страшно. Дикая боль и кровотечение стали моим личным персональным адом. Что хочу сказать, процедура медикаментозного аборта не подразумевает выдачи больничного листа вне зависимости от причин, его вызвавших, хотя по личному опыту, я никогда не была менее трудоспособна, чем в те дни. Психологическая помощь тоже не предлагается, будь добра справляться сама. В тот момент, когда кровотечение приняло уже какие-то угрожающие размеры, я вызвала скорую, но сделала в беспамятстве это через телефон единой службы спасения. Скорая приехала, навтыкала кровоостанавливающих, отвезла в приёмный покой, и после осмотра врача, заключившего, что оснований для госпитализации нет, муж увёз меня обратно домой. У дома нас уже ждала машина полиции, а доблестные полиционеры в это время долбились в квартиру, пугая детей. И вот, истекая кровью, между сильнейшими схватками, я давала об'яснение по поводу вызова. Но это всё фигня, я согласна, пусть так будет, если это спасёт хотя бы одну женщину. Полиционеры в конце концов удалились, а через пару часов, тупо устав от боли, я уснула. На следующий день болело всё, будто я пробежала марафон. Плакала уже не весь день, а пореже. На третий день вышла на работу. Проработала до обеда, а потом, терпя сильнейшую боль, дошла до женской консультации, где мне дали направление на госпитализацию. Сейчас сдача анализов, УЗИ, и надо решать, что делать. Гинекология, надо сказать, из всех отраслей медицины изменилась менее всего с советских времён, женщина тут об'ект, если не кусок мяса, разговоры тут с тобой никто не ведёт, узи надо ждать сутки (а то ишь, доктора Хауса насмотрелись!), короче, всё непонятно. Из наблюдений. Психологическая помощь отсутствует вообще, от слова совсем. Если говоришь, что был медикаментозный аборт, не упоминая причины, отношение сразу чувствуется, что так себе, когда выясняется причина, отношение слегка меняется. Мне жаль всех девушек, прошедших через такое, вне зависимости от причины, я никому и никогда такого не пожелаю, поэтому причин такого отношения я не пойму. Что заставило меня написать? Желание выговориться, и в какой-то мере вывести тему из зоны умолчания. Для меня эта история ещё не закончилась, это моя третья по счёту замершая беременность, и только я знаю, каково это склеивать себя и вытаскивать из болота. Всем добра!

Агнетизм против гретинизма

Пока мы отвлекались на обсуждение значимых исторических событий, незаметно подкралось еще более важное событие – день Святого Валентина)
И, значит, настала пора поздравлять влюбленных!

Collapse )

Любимый Докинз

Что называется, не могу не -
читаю Докинза, и вот вам, держите прекрасное:
"Радость жить опасной жизнью: Сэндерсон из Аундла.
Моя жизнь в последнее время поглощена проблемами образования. В то время как наша домашняя жизнь омрачалась ужасами школьного экзамена повышенного уровн, я сбежал в Лондон, чтобы выступить на учительской конференции. В поезде, готовясь к торжественной Аундловской лекции, которую мне предстояло, страшно нервничая, прочитать на следующей неделе в той школе, где я училс, я читал биографию ее прославленного директора, написанную Гербертом Уэллсом и озаглавленную “История великого школьного учителя: простой рассказ
0 жизни и идеях Сэндерсона из Аундл. Collapse )Эта книга начинается словами, которые поначалу казались мне некоторым преувеличением: “Я считаю его вне всякого сомнения величайшим человеком из всех, с кем я когда-либо был сколько-нибудь близко знаком”. Но она подтолкнула меня к тому, чтобы прочитать официальную биографию “Сэндерсон из Аундла”, написанную анонимно большим авторским коллективом из его бывших учеников (Сэндерсон верил в сотрудничество как альтернативу стремлению к личному признанию).
Теперь я понимаю, что хотел сказать Уэллс. И я уверен, что Фредерик Уильям Сэндерсон (1857-1922) пришел бы в ужас, если бы узнал то, что узнал я от учителей, с которыми я встретился на той лондонской конференции: об удушающем действии экзаменов и об одержимости чиновников оценкой качества школ по их результатам. Он был бы в шоке от тех антиобразовательных колец, через которые молодым людям теперь приходится прыгать, чтобы поступить в университет. Он не стал бы скрывать своего презрения к дотошной продвигаемой юристами сверхосторожности требований по технике безопасности и к продвигаемым учетчиками сводным таблицам, которыми поглощено современное образование и которые активно поощряют руководство школ ставить интересы школы выше интересов учеников. По словам Бертрана Рассела, ему не нравились конкуренция и “собственничество” как основы мотивации чего бы то ни было в образовании.
Слава Сэндерсона из Аундла в итоге уступает лишь славе Томаса Арнольда из Рагби, но Сэндерсон не был прирожденным представителем мира привилегированных частных школ. В наши дни он, я думаю, возглавил бы большую государственную общеобразовательную школу для мальчиков и девоче. Его незнатное происхождение, северный акцент и отсутствие духовного сана доставили ему немало проблем с учителями классического склада, с которыми он встретился в 1892 году, когда стал директором небольшой и захудалой Аундлской школы. Первые пять лет его работы в этой должности были так тяжелы, что он даже написал заявление об уходе. К счастью, он так его и не отправил. Ко времени его смерти тридцать лет спустя число учеников в Аундле выросло со ста до пятисот, и его школа стала лучшей в стране по части естественнонаучного и технического образования, а он сам был любим и уважаем несколькими поколениями благодарных учеников и коллег. Что еще важнее, Сэндерсон выработал философию образования, которая безотлагательно требует сегодня нашего внимания.
По словам современников, публичные выступления давались ему с трудом, но проповеди, которые он читал в школьной церкви, порой достигали черчиллевских высот:
Великие люди науки и великие дела. Ньютон, связавший единым законом Вселенную, Лагранж, Лаплас, Лейбниц с их удивительными математическими гармониями, Кулон, замеривший электричество... Фарадей, Ом, Ампер, Джоуль, Максвелл, Герц, Рентген, а еще в одной области науки Кавендиш, Дэви, Дальтон, Дьюар, а еще в одной — Дарвин, Мендель, Пастер, Листер, сэр Рональд Росс. Все они, и многие другие, и многие из тех, чьи имена не сохранила история, образуют великое воинство героев, армию солдат — подходящее сравнение для тех, кого воспевали поэты... Среди них есть великий Ньютон, возглавляющий этот список, который сравнил себя с ребенком, играющим на берегу и собирающим камушки, перед пророческим взором которого расстилается еще неизведанный океан истины...
Как часто вам доводилось слышать подобное на богослужениях? Или вот это — его достойная обвинительная речь против бездумного патриотизма, произнесенная в День империи в конце Первой мировой войны? Он зачитывал текст Нагорной проповеди, добавляя в конце каждой Заповеди блаженства насмешливое “Правь, Британия!”:
Блаженны плачущие, ибо они утешатся. Правь, Британия!
Блаженны кроткие, ибо они наследуют землю. Правь, Британия!
Блаженны миротворцы, ибо они сынами Божиими нарекутся.
                                                                    Правь, Британия!
Блаженны изгнанные правды ради. Правь, Британия!
Милые мои! Милые вы мои! Я ни за что не стану
                                           сбивать вас с пути истинного.
Страстное желание Сэндерсона давать ученикам свободу самовыражения привело бы комиссию по технике безопасности в ярость, а нынешние юристы, узнав об этом, потирали бы руки в предвкушении поживы. Все лаборатории он распорядился держать незапертыми в любое время суток, чтобы ученики могли свободно заходить и работать над своими исследовательскими проектами, хотя бы и без присмотра. Самые опасные химикаты хранились под замком, “но и оставшегося было достаточно, чтобы повергать в страх других учителей, которые меньше, чем директор, верили в то провидение, что присматривает за детьми”. Та же политика открытых дверей проводилась в отношении школьных мастерских, лучших в стране, заполненных самыми современными станками, которые были для Сэндерсона источником радости и гордости. В таких условиях один ученик повредил поверочную плиту, используя ее в качестве наковальни, чтобы забить какую-то заклепку. Виновник сам рассказывает об этом в своей книге “Сэндерсон из Аундла”:
Когда это выяснилось, это нисколько не смутило нашего директора. Но мое наказание было очень характерно для Аундла. Я должен был изучить технологии производства и использования поверочных плит, подготовить реферат и пересказать все это директору. И после этого я обнаружил, что научился думать дважды, прежде чем использовать не по назначению какой-нибудь предмет тонкой работы.
Подобные случаи в итоге привели к тому, что, как и можно было ожидать, мастерские и лаборатории опять стали запирать, когда некому было присматривать за детьми. Но некоторые ученики были очень задеты этой утратой, и они поступили самым подобающим для учеников Сэндерсона образом: в мастерских и в библиотеке (еще одном предмете личной гордости Сэндерсона) они занялись активным изучением замков.
Мы так увлеклись этим делом, что изготовили отмычки для всех замков в школе — не только для лабораторий, но и для личных кабинетов. Не одну неделю мы пользовались лабораториями и мастерскими так, как мы привыкли это делать, но теперь предельно аккуратно обращаясь со всей дорогостоящей аппаратурой и принимая меры предосторожности, чтобы не оставлять за собой беспорядка, который мог бы выдать наши посещения. Директор, казалось, ничего не замечал (у него был особый дар притворяться слепым), пока не настал актовый день, на котором мы с удивлением услышали, как он, с сияющим видом глядя на собравшихся родителей, поведал им всю эту историю: “И что бы, вы думали, стали делать мои мальчики?”
Ненависть Сэндерсона к запертым дверям, которые могли помешать ученику увлечься каким-нибудь стоящим делом, отражает все его отношение к образованию. Один мальчик был так увлечен проектом, над которым он работал, что в два часа ночи тайком покидал спальню, чтобы сидеть в библиотеке (конечно, незапертой) и читать. За этим занятием его застал директор и обрушился на него в страшном гневе за нарушение дисциплины (он был известен своей вспыльчивостью, и один из его принципов гласил: “Никого не наказывай, кроме как в приступе гнева”). И вновь этот мальчик сам рассказывает нам об этом:
Наконец гроза прошла. “А что ты читаешь, мой мальчик, в такой час?” Я рассказал ему о работе, которая так завладела мной, работе, для которой дневные часы были слишком загружены. Да-да, это он понимал. Он посмотрел на мои выписки, и они его заинтересовали. Он сел со мной рядом, чтобы их почитать. Они касались развития технологий металлургии, и он заговорил со мной об открытиях и об их ценности, о беспрестанном стремлении людей к новым знаниям и возможностям, о значении этого стремления знать и творить, и о месте наших школьных занятий в этом деле. Мы говорили, то есть он говорил почти час в этой безмолвной ночной комнате. Это был один из самых важных, самых определяющих часов в моей жизни... “Иди спать, мой мальчик. Нужно будет найти тебе время днем для этих занятий”.
Не знаю, как у вас, но у меня от этих строк слезы наворачиваются на глаза.
Он отнюдь не рвался к лучшим школьным показателям, потворствуя наиболее способным:
Усерднее всего Сэндерсон трудился на благо средних учеников, и особенно “бестолковых”. Сам он никогда бы не употребил это слово: если ученик казался бестолковым, значит, его толкали в неверном направлении, и он готов был экспериментировать до бесконечности, чтобы узнать, как его можно заинтересовать... Он знал каждого ученика по имени и имел полное мысленное представление о его способностях и характере... Хороших результатов большинства было недостаточно. “Я не хочу подводить ни одного из мальчиков”.
Несмотря на презрение Сэндерсона к государственным экзаменам (а возможно и благодаря ему), Аундл отличался хорошими результатами на этих экзаменах. Из моего подержанного экземпляра книги Уэллса выпала желтеющая газетная вырезка:
По результатам школьных экзаменов на аттестат повышенного уровня Оксфорда и Кембриджа опять лидирует Аундл: 76 успешных сдач. Второе место разделили школы Шрусбери и Мальборо: по 49 у каждой.
Сэндерсон умер в 1922 году, с трудом дочитав лекцию на собрании ученых в Университетском колледже Лондона. Председатель (а им был сам Герберт Уэллс) едва успел предложить слушателям задавать вопросы, когда Сэндерсон на подиуме упал замертво. Эта лекция не задумывалась как прощальная речь, но чувствительному взору ее напечатанный текст поневоле кажется педагогическим завещанием Сэндерсона, подведением итогов всего, что он узнал за тридцать лет работы в высшей степени успешным и всеми любимым директором школы.
В моей голове звенели последние слова этого замечательного человека, когда я закрыл книгу и продолжил свой путь в Университетский колледж Лондона — место, где прозвучала его лебединая песнь и где мне предстояло выступить со своей собственной скромной речью на конференции преподавателей естественных наук.
Темой моего выступления на заседании, где председательствовал один просвещенный англиканский священник, была эволюция. Я предложил следующую аналогию, которую учителя могут использовать, чтобы донести до своих учеников представление о возрасте нашей вселенной. Если написать историю вселенной, посвятив каждому столетию одну страницу, какой толщины была бы эта книга? По мнению сторонников младоземельного креационизма, вся история вселенной, представленная в таком масштабе, спокойно уместилась бы в тоненькую книжку в мягкой обложке. А какой ответ дает на этот вопрос наука? Чтобы уместить все тома представленной в таком масштабе истории вселенной, понадобилась бы книжная полка длиной в десять миль. Это позволяет представить порядок величины той зияющей пропасти, что отделяет науку от учения креационистов, которому благоволят некоторые школы. Разногласия между ними не сводятся к каким-то научным нюансам — это разница между одной тонкой книжкой и библиотекой в миллион томов. Сэндерсона в преподавании учения младоземельцев возмутило бы не только то, что оно ложно, но и то, что оно мелко, ограничено, отстало, бескрыло, непоэтично и просто скучно по сравнению с потрясающей, расширяющей горизонты сознания истиной.
После обеда с учителями меня пригласили поучаствовать в их совещании. Почти все до единого они были глубоко обеспокоены программой экзаменов повышенного уровня и разрушительным воздействием гнета экзаменов на подлинное образование.
Один за другим они подходили ко мне и доверительно сообщали, что как бы им ни хотелось, они не смеют воздавать должное эволюции на своих уроках, но не из-за запугивания со стороны родите-лей-фундаменталистов (с которым это было бы связано в некоторых районах Америки), а просто из-за программы экзаменов повышенного уровня. Эволюция удостоилась там лишь косвенного упоминания, и то в самом конце курса. Но это абсурд, потому что, как сказал мне кто-то из учителей, цитируя великого российско-американского биолога Феодосия Добржанского (который, как и Сэндерсон, был убежденным христианином), “ничто в биологии не имеет смысла, кроме как в свете эволюции”.
Биология без эволюции — это собрание всевозможных фактов. Пока дети не научатся мыслить эволюционными понятиями, факты, которым их научат, будут оставаться просто фактами, без нити, соединяющей их друг с другом, без того, что сделало бы их запоминающимися и вразумительными. Эволюция же проливает яркий свет на самые глубокие тайны, проникает во все до последнего уголки науки о жизни. Она позволяет понять не только что существует, но и почему. Как вообще можно учить биологии, если не начинать с эволюции? Более того, как можно называть себя образованным человеком, ничего не зная об эволюционных причинах своего собственного существования? И все же вновь и вновь я слышал все ту же историю. Все попытки учителей познакомить своих учеников с главной теоремой жизни с размаху налетали на непреодолимую преграду: “Есть ли это в программе? Будет ли это на экзамене?” К сожалению, они вынуждены были признать, что нет, и возвращаться к механическому заучиванию не связанных между собой фактов, которое требуется для успешной сдачи экзамена повышенного уровня.
Сэндерсон был бы в ярости:
Я согласен с Ницше, что “секрет радостной жизни в том, чтобы жить опасно”. Жить радостной жизнью — значит жить активно, а не в скучном бездействии так называемого счастья. Исполненной жаркого огня вдохновения, своевольной, революционной, энергичной, демонической, дионисийской, переполненной жгучим стремлением к творчеству — такой жизнью живет человек, рискующий безопасностью и счастьем ради роста и счастья.
Его дух остался жить в Аундле. Его непосредственный преемник, Кеннет Фишер, вел педагогический совет, когда в дверь робко постучали и вошел маленький мальчик: “Простите, сэр, там у реки черные крачки”. “Это может подождать”, — решительно сказал Фишер собравшемуся совету. Он встал с председательского места, схватил свой висевший на двери бинокль и уехал на велосипеде в компании юного орнитолога, а добрый, здоровый дух Сэндерсона (чего нельзя не представить), сияя, глядел им вслед. Вот это — образование, и к черту всю вашу статистику сводных таблиц, напичканные фактами программы и расписание бесконечных экзаменов!
Эту историю о Фишере мне рассказал мой замечательный учитель зоологии, Иоан Томас, который решил устроиться на работу в Аундл именно потому, что восхищался давно покойным Сэндерсоном и хотел преподавать, следуя его традиции. Мне вспоминается состоявшийся лет через тридцать пять после смерти Сэндерсона урок, посвященный гидре — небольшому обитателю пресных водоемов. Мистер Томас спросил одного из нас: “Кто питается гидрами?” Ученик высказал предположение. Не комментируя его, мистер Томас повернулся к следующему ученику и задал ему тот же вопрос. Он обошел весь класс, с возрастающим волнением обращаясь к каждому из нас по имени: “Кто питается гидрами? Кто питается гидрами?” И один за другим мы высказывали свои предположения. Когда он дошел до последнего ученика, мы уже сгорали от любопытства в ожидании правильного ответа. “Сэр, сэр, так кто же питается гидрами?” Мистер Томас подождал, пока не наступила мертвая тишина. Затем он заговорил, медленно и отчетливо, отделяя каждое слово паузами:
Я не знаю... (Crescendo) Я не знаю... (Molto crescendo) И я думаю,
что мистер Коулсон тоже не знает.(Fortissimo) Мистер Коул сон!
Мистер Коулсон!
Он распахнул дверь, ведущую в соседний кабинет, и эффектно прервал урок своего старшего коллеги, приведя его в наш класс. “Мистер Коул сон, известно ли вам, кто питается гидрами?” Не знаю, подмигнул ли ему мистер Томас, но мистер Коулсон хорошо сыграл свою роль: он не знал. И вновь отеческая тень Сэндерсона радостно смеялась в углу, и ни один из нас никогда не забудет этот урок. Важны не сами знания — важно, как открывать их для себя и как думать о них.
Заведенная Сэндерсоном традиция, по которой все школьники, даже лишенные слуха, а не только школьный хор, должны репетировать и принимать участие в ежегодном громогласном исполнении оратории, тоже пережила его, и ее переняли во множестве других школ. Его самое известное нововведение, “неделя в мастерских” (целая неделя для каждого ученика в каждом семестре, перерыв во всех других занятиях), не сохранилось, но в мое время, в 50-х годах, она еще существовала. В конечном итоге ее убил гнет экзаменов (разумеется), но удивительный феникс Сэндерсона возродился из ее пепла. Ученики (а теперь, я рад заметить, и ученицы) работают во внеурочные часы, занимаясь конструированием спортивных автомобилей (и картов-внедорожников) особой аундловской марки. Каждую машину конструирует один ученик, хотя ему и помогают, особенно со сложными методами сварки. Когда я был в Аундле на прошлой неделе, я познакомился с двумя молодыми людьми в комбинезонах, юношей и девушкой, которые недавно окончили школу, но их радушно приняли, когда они приехали снова, из разных университетов, чтобы доделать свои машины. За последние три года больше пятнадцати автомобилестроителей с гордостью уехали из школы домой за рулем автомобиля собственной работы.
Видите, милый мистер Сэндерсон, у вас есть волнующее, легкое дуновение бессмертия, в том единственном смысле, в каком рациональный человек может уповать на бессмертие. Давайте же поднимем по всей стране бурю реформ, которая сдует как ветром поборников бесконечных оценок с их порочным кругом морально разлагающих, разрушающих детство экзаменов, и вернемся к подлинному образованию."

Пенсиё-моё

А мне три года скостили! А за хорошее поведение (эт если ещё одного киндера рожу), то ещё три скостят! И вот эта радость настолька мерзотна, что, блядь, выворачивает ведь... стокгольмский синдром, как он есть... радуюсь тому, что просто изнасиловали, а не в особо извращённой форме. Одним словом, нахожусь в сложных чувствах...

Тоталитаризм

Сейчас посмотрела первую серию второго сезона сериала "Рассказ служанки", снятого по книге Маргарет Этвуд. Ничего более страшного я в своей жизни не видела, но продолжала смотреть. Необходима прививка, болезненная, плохо переносимая, но прививка, защищающая нас от непонимания того, как легко и быстро тоталитаризм проникает в нашу жизнь. Это происходит и сейчас, и мне страшно от того, как многие этого не видят и не понимают.